Да-да, мой дорогой Дневничок,

я не шучу! Именно страх и ужас почувствовал Гиоэр в тот день, когда родились его дети. И испугался он отнюдь не детей, хотя, с такими-то детьми, это было бы совсем не удивительно.

Его испугала возлюбленная супруга. Когда дядья Аморы, приехавшие по такому поводу в дом Кофнаров, разнесли новорождённых, завёрнутых в одеяла, по приготовленным для них комнатам, а горничные, прибрав грязное бельё и тазы с кровавой водой, отправились спать, Гио подошел к постели жены и присел на краешек.

Глаза Фьоры были закрыты, но она не спала. Почувствовав взгляд мужа на своём лице, она разлепила губы и прошептала:
- Позови Франца… Скажи ему, что это сейчас начнётся…
- Что начнётся? – Спросил Гио, но Фьора не ответила и он поспешил на поиски шурина.( ... )

Знаешь ли, дорогой Дневник,

о том, что, хотя дон Гиоэр Кофнар вёл род свой от самого Юпитера и был, к тому же, баснословно богат и чертовски храбр, Франц, к которому он пришел просить руки старшей сестры, сразу дал понять – семейство Аморов делает Кофнарам большое одолжение, соглашаясь на этот брак.

Гио, которому к тому времени перевалило за сорок, всего раз видевший Фьору на балу и не осмелившийся, после того, как их представили друг другу, даже поговорить с ней о чём-то, кроме погоды и Штрауса, молча согласился.



Наглый двадцатипятилетний креодм – венский франт со сладкой фамилией и мраморным лицом – знал, о чём говорит. За Аморами и такими, как они, было будущее. Они смогли, переродившись и обретши бессмертие, не потерять ничего человеческого, кроме умения спать и радости видеть сны. Они умели, оставаясь мифическими существами, походить на людей и жить среди них, не вызывая подозрений…

- Если она согласна, то, ради Бога, женитесь хоть завтра, - сказал Кофнару Амор, выдохнувши терпкий дым и снова глубоко затянувшись, - если она, конечно, согласна…( ... )

О, дорогой мой Дневник, я идиотка!

-Разве ты не знаешь, что их мать умерла от потери крови? – Сказал мне вчера Хаэн после того, как, наскоро собрав чемоданы и ни с кем не попрощавшись, в ночь и в сторону Мадрида уехали брат и сестра Кофнары…

Я знала… Я просто не подумала…

Только представь себе, милый Дневник,

Она пришла просить прощения за случайно убитую белку, а закончила тем, что всё-таки решилась и спросила у меня то, что давно собиралась: «А почему ты не креодмэт, дитя?»

И я не нашлась, что ответить, кроме как поинтересоваться у Анны о том же.

- Ты была бы чудным дополнением к своим дядюшкам Аморам, - сказала я, оставив на край стола кофе, - правда недолго, но разве это имеет значение, когда стоишь на пороге вечности.

- На пороге? – Брови Кофнарки взлетели на лоб. Я увидела, что она понятия не имеет о том, как люди становятся креодмами. И уж тем более о том, почему женщинам креодмами становится не следует…( ... )

Но, знаешь, дорогой Дневник,

Тио я боюсь куда меньше, чем его сестру. Если честно, Тио меня и вовсе не пугает. Не то, что Анна. Она ужасна, правда-правда. Когда она глядит на меня, я, конечно, не превращаюсь в скульптуру, но внутри натуральным образом каменею – желудок останавливается и сердце замирает.

Если Анна Кофнар заявляется на кухню, вместе с ней приходит до костей пронизывающий холод. Тио, конечно, убийца, но его сестрица – олицетворённая смерть.

Змеи, жившие когда-то на её голове, усохли и отвалились, но их яд остался в Анне. Яд пропитывает сеньориту Кофнар, словно губку. И всякое живое тело – хоть человек это; хоть собака; хоть белка, подаренная мне Севильей – всякое существо, если Анна к нему прикоснётся, испустит дух моментально.

Поэтому Анна никогда не снимает перчаток. Поэтому Анна старается не дышать. Поэтому Анна вцепилась в Наэля – с ним можно целоваться до упаду, ведь та, в чьё тело бог Пресноводный вселился, уже мертва.

Как мертва и моя бедняжечка белка.

Иногда всё-таки ядовитая Кофнарка забывает облачиться в перчатки после того, как умоется, или поест.

Да-да, милый Дневник!

Вот так вот Кофнары и путешествуют уже одиннадцать лет. И то, что они до сих пор не померли с голоду и не замёрзли где-нибудь в России на богами забытой железнодорожной станции - заслуга исключительно Тио.

Он умеет показывать фокусы - ему нужна лишь шляпа и полсекунды на щелчок пальцами. Он может найти любую потерянную вещь - только что, спросив у карт, отыскал гребень Альмерии в комнате Хаэна. Он способен на настоящее чудо - из человеческих жидкостей - крови, слёз, слюны и желчи - сделать драгоценный камень, требующий (для того, чтоб не отличаться от настоящих) лишь огранки и оправы.

Но всеми этими дарами сеньор Кофнар пользуется, лишь развлекая нас с Уэльвой в те дни, когда его сестра запирается в комнате с богом Пресной Воды, и их шумные схватки порождают грозовые дожди с градом над всей провинцией и поломку фонтанов в Гранадином городе.

Истинное же призвание Тио Кофнара - заказные убийства.

( ... )

Ты же не думаешь, что Кофнары отправились в путешествие только потому, что им хотелось посмотреть мир? Как бы ни так!!! Однажды отец увидел из окна своего кабинета их игры в беседке. Он позвал к себе Тио и сказал ему:
«Этими аморовскими вещами можете заниматься где угодно, но только не в моём доме и не на моей земле!»
«Как скажешь, папа!» - ответил сеньор Кофнар-младший и пошел объявить сестре, что пора укладывать вещи.( ... )

Нет, дорогой Дневник!

Даже тебе я не скажу - кто из них - мой избранник. Тебе я тем более не скажу, ведь ты не умеешь хранить секретов. Много раз я находила тебя не там, где прятала и не так, как оставляла, отлучаясь на минуту. Пару раз я даже заставала тебя с кем-то… Я не обижаюсь на тебя - ты всего лишь тетрадь, но и доверять всё-всё-всё я тебе не стану.

Лучше я расскажу тебе историю Кофнаров. Вот она.

   



Анна родилась зимой, в день, когда в Палермо началось восстание. Она была очень маленькая, белая и на ощупь казалась холодной. На голове у неё шевелились змеи, и одна укусила повитуху за палец. Какое-то время они кричали вместе: Анна - от холода и света, вспарывавшего ей глаза; карга в окровавленном переднике - от боли.( ... )

Милый Дневник!

Честное слово, меня не смущает их тёмная связь, неплодоносная, но не отмершая даже сейчас, когда Анна тонет в объятиях Наэля, а Тио, оставаясь на берегу, размышляет о том, стоит ли сестру спасать. Наоборот, их неосвященный никем, кроме развратных греческих богов брак, дарит моему сердцу слабую надежду.

Он пока ещё смотрит на меня, как на ребёнка, но я уже практически составила заклинание, которое когда-нибудь откроет ему глаза!!!

Милый мой Дневник!

Утром ко мне на кухню пришел друг Хаэна сеньор Кофнар. Он сел напротив, придвинул к себе миску с моей работой и молча стал чистить спаржу. Потом вдруг протянул руку через стол и прикоснулся к моим пальцам. Он спросил, знаю ли я, как долго собирается гостить у нас его сестра.

«Анна неделю не приходит ночевать домой, - сказал он. - Когда это кончится?»

Я пожала плечами - я понятия не имела о планах Данаи. Мне и в голову не приходило интересоваться, что происходит между ней и Наэлем, и будет ли творимому ими когда-нибудь конец. Тем более я не могла и подумать, что кто-то будет скучать без Данаи, что кому-то она нужна.

Я отложила нож и уставилась на Тио. Он сидел низко склонившись и я видела лишь волосы, упавшие на лоб и капельки пота, выступившие на переносице. Он вздохнул - звук, вырвавшийся из его груди получился свистящим и протяжным. И этот звук и жест, которым его рука сдирала кожицу с овоща… Всё это показалось таким знакомым и таким страшным, что у меня похолодело в груди и на миг остановился желудок.

Я не могла понять - как я не видела этого раньше! Это же было так очевидно - они - брат и сестра Кофнар - убийцы и любовники!!!

Милый Дневник!

Сегодня мы завтракали втроём – сеньорита Бэлла, в теле которой, словно в колодце плещутся тёмные воды Наэля, я и Даная, бледная и нечёсаная, остававшаяся у нас ночевать, но, кажется так и не сомкнувшая за ночь глаз.

На самом деле Данаю зовут не Данаей, но это не имеет никакого значения, правда. Когда я её хорошенько рассмотрела, я поняла – почему в такую мог влюбиться бог. Даная рыжая, у неё красный рот и чёрные брови, и маленькая грудь, и такой вид, будто она в любую минуту может встать и уйти. Будто она может выйти без объяснений из дому и податься на край света. Или броситься со скалы. Или утопиться.

И смерть Данаи будет только выбрасыванием тела. Потому, что мне кажется – у Данаи нет ничего человеческого, кроме прекрасного тела. Ни страха, ни стыда, ни совести.

И именно эта бесчеловечность привлекает в ней и Хаэна, и бога Пресных Вод – нелюдей, помешанных на всём людском.

Дорогой Дневник!

В нашем доме отродясь не водилось неприкаянных духов!!! Ведь стены и все мы насквозь пропитаны ароматами корицы и крови, от которых призраки бегут не оглядываясь.

И поэтому сегодня, спустившись по лестнице и натолкнувшись у дверей дедушкиного кабинета на нечто тёмное, четырёхрукое и двуликое, я узнала – каков он, настоящий ужас! Я собиралась закричать, но голос споткнулся о зубы. Мне свело челюсти – я не смогла раскрыть рта и молча оседала несколько долгих секунд на кипарисовый пол.

Но уже сидя я поняла, что привидение испугалось не меньше меня – с шелковым шелестом оно распалось на две понятные, знакомые фигуры. Наэль и Даная были обе в чёрных платьях.

Они целовались в коридоре, и я им помешала.

Дорогой Дневник!

Боги загадочны! Когда Морской властелин, он же – отец моих братьев, напивается граппы, его тянет творить поэзию. Когда пьянеет Эрио, бог Пламенный, он устремляется в прозу и даже грозится найти когда-нибудь подходящего ангела и написать в соавторстве книгу. Наэль же, стоит ему лишь пригубить гранадиного самогона, с головой погружается в эпос.

Сегодня он рассказал мне – с чего всё началось… Вот послушай!

Был Бог и больше ничего. И Бог вздохнул, и из вздоха его, из слова «Э-эх!» всё вдруг родилось. И мир, и время, и стихии все – море, огонь, земля и те, кто это наследовал – ангелы и люди. Ангелы родились у стихий – все сразу и больше не рождались. А людей создал сам Бог – сначала одного, потом из одного двоих, а двое принялись размножаться, и нас стало много. И были два человека, и один из них был Богом одобрен, а второй сказал: «Боже мой, это несправедливо!» и бросил камень. Камень угодил его брату в голову, потекла кровь, вся кровь вытекла и на земле случилась первая наглая смерть. Бог призвал убийцу и проговорил: «Справедливости хочешь? Ну так сам этим и занимайся отныне! Вот тебе мир, вот тебе стихии, вот всё, что видишь и всё, что знаешь! Ты и твои потомки берите себе каждый по царству и содержите в порядке! Будьте как боги! Будьте справедливы! И не забывайте – это кара за брошенный камень!» Человек, ставший богом, испугался и заныл: «Боженька, как же я теперь буду? Ладно, быть богом и хранить справедливость, но я ведь остаюсь человеком, меня ж каждый обидеть сможет!» Но Бог пообещал богу, что сделает ему отличие и оно станет передаваться от отца к сыновьям, от сыновей к внукам, и каждый, кто увидит это сияние, подумает: «Это бог!» и отойдёт подальше…

Вот, милый мой Дневник, теперь мне понятно, почему молочник шарахается от меня и почему дон Биготес старается поскорее рассчитаться под тем предлогом, что рыба быстро портится, а ему ещё нужно разнести заказы в четыре дома на нашей улице.

Милый Дневник!

Я не умерла. И, кажется, не умру. Ну, умру когда-нибудь, но не теперь.

Живот у меня всё ещё болит и меня до сих пор мутит, словно я нанюхалась французского сыра. Но крови из меня вытекло совсем чуть-чуть.

Это месячные! Так сказал Наэль.

Я слышала, как бог Пресной Воды кричал внизу, в желтой гостиной, моим братьям, собравшимся попереживать по поводу моего недомогания: «Вы что, все до одного малоумные?!! Почему никто из вас до сих пор не рассказал ей о месячных???»

Я не спустилась. Не хотела видеть своих братьев, сидящих на полу и в креслах с видом провинившихся мальчиков из приходской школы. И, к тому же, чувствовала себя отвратительной и несчастной.

Хоть я и не умерла вчера, но узнала, что буду умирать каждый месяц на три или четыре дня, много-много лет. Разве это не повод для того, чтоб поплакать???

Мой милый Дневник!

С вечера я оставила тебя на подоконнике, а сегодня с огромным трудом нашла в себе немного сил, чтоб встать с постели и подойти к окну.

Но я должна с тобой попрощаться. Я не могу умереть, не попрощавшись с тобой.

Да, милый дневник, я умираю… Мне так плохо, что я не имею ни капли сомнения в том, что не доживу до завтрашнего утра. Мне кажется, что я отравилась. Меня режет без ножа дикая боль в животе, и на рассвете меня стошнило желчью и водой, которую я пила ночью.

Час назад в дверь стучался Кадис, но я не ответила ему, притворившись, что ещё сплю. Я боюсь, что старший брат потеряет голову и бросится мстить дону Биготесу, продавшему мне вчера две дюжины устриц.

  Ещё я боюсь, что Наэль, вдвоём с которым мы ужинали, подумает, что я подстроила всё нарочно… Я боюсь, что я всё испортила... Я боюсь…

Я боюсь смерти… Я боюсь умирать..

Прощай, мой Дневник! Я ценила твоё терпение и твою верность. Ты должен знать это.

И ты должен передать моим братьям, что я любила их очень сильно!!! В восемь раз сильнее, чем это возможно!!!

Милый Дневник!

Вчера, когда у дверей нашего дома остановилась карета, и Наэль сделал шаг на первую ступеньку, я поняла, почему бесился Хаэн.

Бог Пресной Воды – в теле молодой женщины. Хаэнова Даная будет ревновать и задавать вопросы, на которые моему бедному брату придётся искать или придумывать (что скорее) какие-нибудь ответы.

А что можно сказать?
Кто она?
Откуда она?
Зачем она здесь?
И какого рожна она первым делом разделась догола и бултыхнулась в бассейн?

Дорогой Дневник!

В доме всё кувырком!!! Мы ждём Наэля с минуты на минуту.

Хаэн недоволен, что бог Воды Пресной собирается остаться у нас надолго. «Тебе придётся смириться, - сказал ему Кадис. – Всё-таки он наш ближайший родственник со стороны отца!»

Хаэн засмеялся и сказал: «Чёрт с ним! Пусть будет, как будет!» Но я знаю, что «смириться» - слово, которое Хаэну непонятно совершенно.

Он ни с чем не смирился!!! Ни с необходимостью. Ни с необратимыми изменениями, произошедшими восемнадцать лет назад. Ни – потом – с желаниями своей плоти. Он не смирился с тем, что кому-то пришлось умереть. Ни с тем, что Амарго Хаэн вытеснил просто Хаэна из его тела и сам в нём поселился.

Он, вообще, кажется, не знает, что с этим можно смириться. Нет, он не бесчувственный!!! Он не принимает всё вокруг себя в этом Доме и себя самого, как должное. Он знает, что мог бы быть другим и не быть тем, кем он стал. Он помнит, что был другим!!! Для него не существует ирирановских восьми правд, но он не представляет, как можно насиловать свой разум, заставляя его принять тело таким, какое оно есть.

Это тело поёт, пьёт, живёт, требует!!! И тело насилует Хаэна. Оно настолько сильнее его, что само всё решает, а ему оставляет сопротивление.

И Хаэн будет сопротивляться и никогда не смирится! Ни на миг и ни с чем!!!

Знаешь, милый мой Дневник!

Вчера на закате все разошлись по комнатам и городам, а Гранада продолжал ковыряться в бассейне.

А сегодня на рассвете я выглянула из своего окна во двор и обнаружила в водоёме чистейшую воду!!! Она такая чистая, что видно, как под ней поднимается и встаёт на дыбы, и снова падает, и опять поднимается горб подводного родника. Весь ил и мелкий сор сильное течение за ночь вынесло в реку по стоку, проложенному под домом. И теперь мозаичная сине-золотая медуза снова, как век назад, таращит огромные глаза и зазывающее улыбается со дна. И мне даже кажется, что причёска на её голове растрепалась и разлеглась на волнах, которые поднимает сидящий на краю и болтающий ногами в воде Уэльва.

Я гляжу на него и думаю о том, что родник – у каждого из них свой и у всех он общий. Он внутри у них. И он не выплёскивается наружу, как положено роднику. Он приглашает вовнутрь. Зовёт окунуться в быстрые, молчаливые воды. Утопиться в молодой крови, захлебнуться в горечи. Искупаться в источнике жизни и остаться там навсегда – частью этой жизни, струей, слезой родника.

И тогда поддавшийся зову сам будет приглашать, звать и завораживать.

В каждом из братьев я ощущаю силу, которой они хотели бы со мной поделиться. И в каждом я вижу слабость – они не знают, как попросить меня об этом.

Дорогой Дневник!

Видел бы ты эту картину! Гранада разделся и полез в бассейн!!! Он собирается его чистить, ведь послезавтра обещался прибыть в гости Наэль и его настроение и впечатление от нашего дома может быть испорчено запахом тухлой воды! Мой брат – что ребёнок перед Пасхой – слишком много волнуется, много говорит и не может усидеть на месте. И даже разумные слова Севильи: «Бога Пресной Воды разве испугает немножко зелёной тины?» не заставили Гранаду образумиться. Он второй час ковыряется в огромной грязной лохани. Стоя по грудь в воде он ищет то место, где бил когда-то, сто лет назад засорившийся и заглохший, родник.

Мы все устроились в шезлонгах и в из дому в патио вынесенных креслах. Мы наблюдаем, как Гранада, медленно продвигаясь от края к краю, длинной палкой прощупывает пузо водоёма. Время от времени он ныряет и тогда Малага начинает считать вслух до сорока, а потом пытается уклониться от летящего в его сторону, Гранадой поднятого из глубины, полусгнившего левого сапога прадедушки или от велосипедного колеса, почти ещё не почерневшего. Постепенно рядом с креслом Малаги растёт гора облепленного илом хлама.

Родника Гранада до сих пор не нашел.

Милый Дневник!

Ранее утро понедельника. Вся семья собралась вокруг моей постели и бурно обсуждает поставленный Кадисом вопрос: Что делать с крысами, поселившимися в подвале Дома Магрин Андалусиа?

Малага говорит: Не трогайте крыс! Это храбрые звери, раз осмелились у нас обосноваться!

Уэльва топает нетерпеливо ногой и руками изображает вопль: Смерть крысам! Крысам бой!!!
Он не злой, он просто боится грызунов, но об этом никто не должен знать, так что, молчок, мой дорогой Дневничок!

Буря нарастает. Я пишу тебя, сидя на подушках. Я делаю вид, что оглохла.

Ты должен знать то, что знаю только я:
Среди моих братьев нет никого, кто был бы бессердечным, но и человеческого сердца нет ни у кого.

Поэтому, как всегда, решение о судьбе крыс будет, в конце концов, переложено на меня, как на Хозяйку этого Дома.